Неточные совпадения
— Все — программы, спор о программах, а надобно искать пути к последней
свободе. Надо спасать себя от разрушающих влияний бытия, погружаться в глубину космического разума, устроителя вселенной. Бог или дьявол — этот разум, я — не решаю; но я чувствую, что он — не число, не вес и мера, нет, нет! Я знаю, что только в макрокосме человек обретет действительную
ценность своего «я», а не в микрокосме, не среди вещей, явлений, условий, которые он сам создал и создает…
— Ну, да! А — что же? А чем иным, как не идеализмом очеловечите вы зоологические инстинкты? Вот вы углубляетесь в экономику, отвергаете необходимость политической борьбы, и народ не пойдет за вами, за вульгарным вашим материализмом, потому что он чувствует
ценность политической
свободы и потому что он хочет иметь своих вождей, родных ему и по плоти и по духу, а вы — чужие!
Можно допустить, что Сам Бог предоставляет своим Народам
свободу в постановке динамических исторических задач и в их выполнении, не насилует их, когда они борются за творчество более высоких
ценностей.
Духовные
ценности прежде всего утверждаются актом моей
свободы.
Коммюнотарность и соборность всегда признают
ценность личности и
свободу.
Высшие духовные
ценности исчезают, когда
свобода не направлена к их утверждению.
И тем не менее
свобода остается величайшей духовной
ценностью, большей, чем
ценности витальные.
Свобода, которая делается слишком легкой, не требующей героической борьбы, вырождается и теряет свою
ценность.
Эти основоположные в жизни общества
ценности располагают географически: Советская Россия за социальную справедливость, Америка за
свободу.
Я могу ограничить свою
свободу во имя жалости к людям, но могу это сделать только свободно, и только в этом случае это имеет
ценность.
Вот почему необходимо устремить свою волю к существенной
свободе, к перерождению клеток общества, к осуществлению
ценностей более высокой жизни изнутри.
О, конечно, великая
ценность мира,
свободы, социального братства остается непреложной.
Если отрицать
ценность личности и сомневаться в ее реальности, то ни о какой
свободе не может быть и речи.
Для христианства в социальной области нет ни безусловного зла, ни безусловного добра, как они существуют здесь для гуманизма, а поэтому ни одна из мер гуманности, осуществляемых усилиями прогресса, не имеет для него безусловной
ценности сама по себе — ни отмена рабства, ни падение крепостного права, ни всякая конституция и «
свободы».
Вся
ценность мысли Хомякова была в том, что он мыслил соборность, которая была его творческим открытием, в неотрывной связи со
свободой.
Личность, сознавшая свою
ценность и свою первородную
свободу, остается одинокой перед обществом, перед массовыми процессами истории.
Но когда я веду борьбу против насилия над
свободой духа, когда борюсь за попираемую
ценность, то я бываю страшно нетерпим на этой почве и порываю с людьми, с которыми у меня были дружеские связи.
Поэтому христианство основано на сочетании восходящего и нисходящего движения, на
свободе и жалости, любви к
ценности и качеству и любви к ближнему, любви к божественной высоте и любви к страждущим внизу.
Я обличал в них нелюбовь к
свободе, отрицание
ценности личности.
Это конфликт, который я переживал всю жизнь, конфликт между жалостью и
свободой, между состраданием и принятием страдания, которое вызывается утверждением высших
ценностей, между нисхождением и восхождением.
Я воспеваю
свободу, когда моя эпоха ее ненавидит, я не люблю государства и имею религиозно-анархическую тенденцию, когда эпоха обоготворяет государство, я крайний персоналист, когда эпоха коллективистична и отрицает достоинство и
ценность личности, я не люблю войны и военных, когда эпоха живет пафосом войны, я люблю философскую мысль, когда эпоха к ней равнодушна, я ценю аристократическую культуру, когда эпоха ее низвергает, наконец, я исповедую эсхатологическое христианство, когда эпоха признает лишь христианство традиционно-бытовое.
Это было противно моему пафосу
свободы и творчества человека, моей борьбе за
ценность личности.
Если общество есть дух, то утверждается высшая
ценность человека, права человека,
свобода, равенство и братство.
Проповедь
свободы любви есть проповедь искренности чувства и
ценности любви как единственного оправдания отношений между мужчиной и женщиной.
Он страстно любил
свободу и защищал
ценность и достоинство личности.
Русские же, менее чувственные по природе, представляют себе совсем иное —
ценность чувства, не зависящего от социального закона,
свободу и правдивость.
Остается вечной истиной, что человек в том лишь случае сохраняет свою высшую
ценность, свою
свободу и независимость от власти природы и общества, если есть Бог и Богочеловечество.
Но и для философствующего разума ясно, что насильственное добро, насильственная прикованность к Богу не имела бы никакой
ценности, что существо, лишенное
свободы избрания,
свободы отпадения, не было бы личностью.
Мир
ценностей не есть неподвижный, идеальный мир, возвышающийся над человеком и
свободой, он есть мир подвижный и творимый.
Но есть другая проблема, еще более беспокойная, — проблема отношения
свободы и
ценности,
свободы и добра.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной
ценностью своей
свободы и своего дела в мире,
ценностью семьи и
ценностью сострадания к людям во имя бесконечной
ценности любви.
Этика творчества должна признать успехи техники положительной
ценностью и благом, обнаружением творческого призвания человека в мире и
свободы его духа.
Но эти экономические
ценности должны быть соподчинены иерархически более высоким
ценностям, и прежде всего
ценности человеческой личности и ее
свободе.
Постулируя атеизм как нравственное требование, укрепляющее
свободу человека в осуществлении
ценностей, Н. Гартман неизбежно должен прийти к утверждению бессилия
ценности и добра, т. е. в конце концов к идеализму нормативному.
Прав Н. Гартман, что телеологическая точка зрения в этике ведет к отрицанию нравственной
свободы человека и утверждает необходимость, хотя сам он не вполне преодолевает телеологическую точку зрения в своем учении об идеальных
ценностях.
Творческая
свобода определяет
ценность.
Для этики творчества
свобода означает не принятие закона добра, а индивидуальное творчество добра и
ценности.
Человек есть посредник между миром неподвижных идеальных
ценностей и природным миром, в котором нет телеологии и в который человек своей
свободой должен внести цель и
ценность, почерпнутую из небытийственного идеального мира.
«Этика» Н. Гартмана, наиболее интересная в философской литературе нашего времени, представляется мне принципиально несостоятельной, потому что идеальные
ценности у него висят в безвоздушном пространстве и нет антропологии, нет онтологии, которая объяснила бы, откуда берется у человека
свобода, откуда у него сила для осуществления в мире
ценностей.
Роковое и греховное в старом государстве и роковое и греховное в коррелятивной ему революции одинаково враждебны
свободе духа, одинаково сталкиваются с бесконечной
ценностью личности, и столкновение это есть трагизм, непреодолимый в пределах греховного мира.
Но ведь
свобода человека может быть понята не только как оправдание человека добродетелями, вытекающими из его свободной воли, т. е. как возможность осуществить норму,
свобода может быть понята и как творческая сила человека, как создание
ценностей.
Поэтому в христианской мысли очень остро ставится вопрос об отношении Бога и
свободы, Бога и добра,
свободы и
ценности.
Трагические конфликты жизни разрешаются для нее творческой
свободой человека, и область «нравственного» расширяется, т. е. приобретает нравственное значение и то, что не относится обычно к
ценностям нравственного порядка, что связано с
ценностями иного порядка.
Ценность не предопределяет и не детерминирует, поэтому она соединима со
свободой личности.
Можно ли сказать, что
свободе человека предстоит добро, идеальная
ценность, идеальная норма, которые должны быть реализованы и неисполнение которых есть зло.
Но настоящая
свобода не есть
свобода в исполнении закона, а есть
свобода творчества нового, творчества
ценностей.
Человек иногда жертвует любовью, в которой видит величайшую
ценность и благо, во имя
ценности другого порядка, во имя сохранения особенным образом понятой
свободы, во имя семейных привязанностей, во имя жалости к другим людям, страдающим от этой любви.
Но также можно сказать, что несоединимо со
свободой и нравственной жизнью и учение Гартмана об идеальных
ценностях, которые человек должен свободно реализовать в мире.
Зло должно и социально преодолеваться, но непременно с сохранением
ценности личности и духовной
свободы.
Н. Гартман очень серьезно ставит вопрос о
свободе человека и творчестве
ценностей.